metanymous

В этом месте река была очень широка, почти с милю, и очень глубока; ее воды, чистые и синие в среднем течении, ближе к берегу были мутные, грязные и медленные.
Солнце садилось позади огромного города, растянувшегося вверх по течению реки; дым и пыль города создавали необыкновенную окраску заходящего солнца, которое отражалось на широких танцующих водах.

Вечер был прекрасный, травы, деревья, щебечущие птицы – все было объято вневременной красотой. Ничто не оставалось вне ее. Шум поезда, проходившего через дальний мост, составлял часто этого всеохватывающего безмолвия. Поблизости рыбак пел песни. Вдоль берегов тянулись широкие, обработанные участки земли; днем эти зеленые, полные ароматов поля улыбались и звали к себе; но сейчас они были темны, молчаливы, ушедшие в себя.

На этой стороне реки находился широкий, необработанный пустырь; деревенские дети запускали здесь воздушных змеев и играли с шумной радостью. Тут же были растянуты для просушки рыбачьи сети, а внизу на якоре стояли примитивные лодки.

Деревня была расположена совсем рядом, несколько выше; обычно оттуда доносились песни, танцы и другие шумы.

Но в этот вечер местные жители, которые вышли из своих хижин, сидели поблизости от них и оставались молчаливыми и необычайно задумчивыми.

Группа людей спускалась вниз по крутому берегу, неся на носилках мертвое тело, покрытое белой материей. Они прошли мимо, а я последовал за ними.
Подойдя к реке, они поставили носилки почти рядом с водой. С собой они взяли быстро воспламеняющиеся дрова и тяжелые бревна; из них сложили погребальный костер и положили на него тело, окропили его водой из реки и покрыли дровами и сеном. Самый молодой из них зажег костер.

Нас было около двенадцати человек; все мы расположились вокруг. Женщин не было. Мужчины сели, поджав ноги, прямо на землю, прикрыв тело белой одеждой, и в полном молчании. Огонь становился все более жгучим и нам пришлось отодвинуться назад.
Черная обугленная нога поднялась над огнем, ее пригнули вниз длинной палкой, но она снова поднялась, тогда на нее набросили тяжелое бревно.

Яркое желтое пламя отражалось в темной воде, в ней же отражались и звезды. С закатом солнца прекратился небольшой бриз. Кроме потрескивающего костра все оставалось безмолвным. Здесь была смерть, полыхавшая в огне. Среди всех этих неподвижно сидевших людей и живых языков пламени пребывало бесконечное пространство, неизмеримые расстояния и великое уединение. Оно не было где-то вне, отдельно, оно не было отделено от жизни. Здесь было начало, которое всегда во всем.

Когда череп рассыпался на части, люди стали уходить. Последний из уходивших, очевидно, был родственником умершего; он сложил руки, отдал приветствие и медленно поднялся вверх, от костра осталось совсем немного; пламя успокоилось, виднелась лишь тлеющая зола. Несколько несгоревших костей завтра утром бросят в реку.

Необратимость смерти, непосредственное касание ее и так близко! Когда сгорело тело, казалось, что умираешь и ты. Была полная уединенность, но не изолированность; было уединение, но не отчужденность. Изолированность идет от ума, а не от смерти.

-----------------------------

Это был весьма немолодой человек с ясными глазами и готовой улыбкой; он держался спокойно и с достоинством. В комнате было холодно, и он был закутан в теплый шарф. Он говорил по-английски, так как получил воспитание за границей. Он рассказал о себе, о том, что совсем недавно удалился от административных дел и теперь располагает достаточным количеством свободного времени, что изучил разные религии и философские системы. Но он проделал весь этот длинный путь, сказал он, с целью обсудить совсем другой вопрос.



Над рекой стояло раннее утреннее солнце, воды сверкали тысячами бриллиантов. В веранде находилась маленькая золотисто-зеленая птичка; она сияла на солнце и чувствовала себя в полной безопасности.

-- Я приехал сюда. – продолжал он, - для того, чтобы задать вопрос, или вернее, обсудить то, что в высшей степени меня волнует: это вопрос о смерти. Я прочел «Тибетскую книгу мертвых», а так же я знаком с тем, что говорят по этому поводу. Христианское и магометанское учения о смерти носят слишком поверхностный характер. Я беседовал со многими религиозными учителями и здесь и за границей. Но все их теории кажутся весьма мало удовлетворительными, по крайней мере, для меня. Я много думал об этом, часто медитировал о смерти, но едва ли сколько-нибудь продвинулся вперед. Один из моих друзей, который недавно слушал вас, рассказал мне кое-что из того, что вы говорили, поэтому я решил прийти к вам.
Моя проблема – это не только страх смерти, страх небытия, но и то, что происходит после смерти. Этот вопрос оставался проблемой для людей на протяжении веков, и, по-видимому, никто ее не разрешил. Что скажете вы?

-- Прежде всего, рассмотрим желание уйти от факта смерти с помощью того или иного верования, вроде, например, учений о перевоплощении или о воскрешении мертвых, или с помощью несложных рассуждений.
Ум настоятельно жаждет найти разумные объяснения смерти или удовлетворяющий нас ответ на эту проблему, так что он весьма легко может соскользнуть в область иллюзии.
Надо быть в этом отношении чрезвычайно бдительным.

Может быть, именно в этом и заключается одна из наших наибольших трудностей? Мы жаждем получить уверенность в особенности от тех, кто по нашему мнению обладает знаниями или опытом в данном вопросе. Если же мы не можем получить такой уверенности, тогда полные отчаяния и надежды, мы строим собственные утешительные верования и теории. Вот почему вера, как самая отталкивающая, так и самая разумная, становится первой необходимостью.

Какое бы удовлетворение ни доставил уход от проблемы, но он никогда не даст ее понимания. Бегство от проблемы порождает страх. Страх приходит, когда мы убегаем от факта, от того, что есть. Какое бы утешение ни давала вера, она содержит в себе зерно страха. Человек отгораживается от факта смерти, так как он не хочет взглянуть на него прямо; верования и теории предлагают ему для этого легкий путь. Вот почему ум, если он хочет вскрыть необыкновенное значение смерти, должен отбросить, совершенно легко и без сопротивления, свое желание получить обнадеживающее утешение. Это вполне очевидно. Согласны ли вы с этим?

-- Может быть, вы требуете слишком много? Для того, чтобы понять смерть мы должны находиться в отчаянии, не об этим ли вы говорите?
-- Совсем нет, сэр. Разве вместо состояния, которое мы называем надеждой, не приходит отчаяние? Почему мы всегда мыслим противоположностями? Противопоставляется ли надежда отчаянию? Если да, то в самой надежде покоится зерно отчаяния, и такая надежда окрашено страхом. Но если мы ищем понимания, разве не является необходимым освободиться от противоположностей? Состояние умы имеет величайшую важность. Отчаяние и надежда стоят на пути понимания или переживания смерти. Ум должен подойти к проблеме смерти, имея совершенно новые осознания, в которых отсутствует аспект узнавания того, что заранее известно.

-- Боюсь, что я не вполне это понимаю. В общих чертах я улавливаю значение того, чтобы ум был свободен от противоположностей; хотя и это весьма трудная задача, но я вижу, что она необходима. А вот, что означает свобода от узнавания – это совсем до меня не доходит.
-- Узнавание – процесс, имеющий дело с прошлым, оно – результат прошлого. Ум испытывает страх перед тем, что ему неизвестно. Если бы вы знали смерть, у вас не было бы страха перед ней, не было бы необходимости для пространных разъяснений. Но вы не можете знать смерть. Она есть нечто новое во всех отношениях, она никогда не была предметом переживания. То, что мы пережили, становится известным, прошлым; от этого прошлого, от этого известного исходит наше познание. Пока происходит такое движение прошлого, до тех пор не может прийти новое.

-- Да, сэр, я начинаю это чувствовать.
-- То, что мы говорим сейчас, надо непосредственно пережить по мере того, как мы продвигаемся вперед; это не есть материал, который можно обдумывать впоследствии. Накапливать эти переживания нельзя, так как тогда они становятся памятью; память же, как путь познавания, исключает новое, неизвестное.

Смерть – это неизвестное.

Проблема состоит не в том, что такое смерть, и что происходит после смерти, а в том, чтобы ум очистился от прошлого, от известного. Тогда ум живого человека сможет войти в обитель смерти, он сможет встретить лицом к лицу смерть, непознаваемое.

-- Вы хотите этим сказать, что человек может познать смерть еще при жизни?
-- Несчастный случай, болезнь, старость ставят лицом к лицу со смертью; но при этих обстоятельствах невозможно оставаться вполне сознательно. Мы все испытываем страдания, надежды и отчаяние, страх одиночества, а наш ум, наше «я», сознательно или бессознательно, борется со смертью, с неизбежным.
Мы уходим из жизни в страхе сопротивляясь смерти.
А возможно ли войти в дом смерти без сопротивления, без кризиса болезни, без проявления садизма или стремления к самоубийству, полным жизни и умственной мощи? Это возможно только тогда, когда ум будет мертв по отношению к известному, и к «я». Итак, наша проблема – это не смерть, а освобождение ума от психологического опыта, накопленного веками, от постоянно возрастающего количества воспоминаний, от укрепления и утончения нашего «я».

-- Но как это сделать? Каким способом ум может освободить себя от собственных цепей? Мне кажется, здесь необходимо воздействие или извне, или вмешательство высшей и более тонкой части нашего ума, которое очистит ум от прошлого.
-- Это довольно сложный вопрос, не правда ли? Воздействие со стороны может оказаться влиянием окружающей среды, или же оно может прийти из области, находящейся вне границ ума. Если внешнее воздействие оказывается влиянием окружающей среды, то ведь это будет то самое влияние, со своими традициями, верованиями, культурными навыками, которое удерживает ум в оковах. Если же воздействие со стороны исходит из области, находящейся вне границ ума, тогда мысль в какой бы то ни было форме не в состоянии его коснуться.
Мысль есть результат времени, она прикована к прошлому, она никогда не может освободиться от прошлого.
Если мысль освобождается от прошлого, она перестает быть мыслью. Рассуждать о том, что находится вне границ ума, совершенно бесполезно. Мысль которая есть «я», должна прекратиться; тогда начинается воздействие того, что находится вне ума. Мысль должна остаться без движения, она должна быть безмолвной, должна наполниться тишиной, лишенной мотива.

Ум не в состоянии призвать безмолвие.
Ум может делить свои проявления на достойные и недостойные, на желанные и нежеланные, на высокие и низкие, что он фактически и делает; но все эти способы классификации остаются в границах самого ума; поэтому любое движение ума в каком бы то ни было направлении, есть реакция прошлого, реакция со стороны «я», реакция времени.
Эта истина есть единственный освобождающий фактор.
Тот, кто не осознал этой истины, всегда будет ходить в цепях, что бы он ни делал.

Его покаяния, обеты, упражнения, жертвы могут иметь социологическое значение и приносить ему утешение, но они ничего не значат перед лицом истины.